Поздним вечером 22 июня из театра «Глобус» вывалилась возбужденная толпа людей, которая с возгласами «А!», «Я знаю!» и «Пойдем!» тыкала друг в друга указующими перстами. Такой была реакция зрителей на последний аккорд летнего театрального фестиваля — необычный спектакль японского режиссера «Преступление и наказание» в исполнении Санкт-Петербургского БДТ. Мотои Миура давно уже питает слабость к русской классике и к Чехову, в частности. Спектакль по Достоевскому стал его первым опытом театральной постановки с российскими актерами и получил весьма противоречивые реакции зрителей. Судя по отзывам, кто-то не долетал и до середины этой психоаналитической реки и ушел в антракте, возмущаясь столь вольным обращением с нашим (и не только) классиком. Кто-то фонтанировал восторженными эпитетами и тренировал интеллект интерпретацией увиденного. К чести новосибирской публики, зал покинули немногие. Оставшиеся же делились на тех, кому «зашло», и на тех, кто мужественно ожидал, когда же, наконец, «зайдет». Тем не менее, по окончании спектакля публика приветствовала артистов бурно и тепло, и не только потому, что она у нас очень доброжелательная и вежливая, но и потому, что спектакль действительно затягивал и гипнотически завораживал, чего бы там понятного или непонятного ни происходило. Хотя режиссер явственно дал зрителям ключ к пониманию спектаклю: это не пересказ романа, он по мотивам романа! И это не только «Преступление и наказание» Достоевского, это еще и «СНЫ и страдания Родиона Романовича Раскольникова» Мотои Миура.

Горячечный бред больного Раскольникова обрушивается на зрителей, ошеломляет и сбивает с толку с первых же реплик непрерывным мельтешением, разнонаправленным движением возникающих отовсюду персонажей, многоголосной партитурой бесконечных возгласов (тех самых, которые так впечатлили новосибирскую публику), в общем, создает легкое впечатление сумасшедшего дома. Ну, допустим, ведь Раскольников действительно как будто сходит с ума.

После первого шока пытаешься здраво анализировать свое впечатление от происходящего, найти ему объяснение, всмотреться в детали, понять логику. Постепенно приходит понимание, что все в этом странном мире продумано, логично, объяснимо и по-японски графично и минималистично. Мрачный задник в виде облупленной, потрескавшейся стены угадываемо петербургского дома, на ней — многочисленные лестницы и двери. Поперек сцены — подиум, похожий на петербургский мост. В этом двухмерном пространстве, не имеющем глубины, развивается действие — только вверх-вниз и вправо-влево. Все персонажи Достоевского существуют практически одновременно, но у всех есть свои паттерны поведения. За каждым закреплено свое пространство, свой квадрат-картинка (практически японская манга): Соня Мармеладова — в центре, на подиуме, другие — у определенной лестницы и двери, место под подиумом — нижний мир для персонажей уже умерших или кому предстоит умереть (невинно убиенная старушка-процентщица и ее сестра Лиза, отец Сони Мармеладовой). Лишь Раскольников везде — это же его сон! Минималистичны и ограниченны жесты — у каждого свой. У Дуни, невольной виновницы смерти застрелившегося Свидригайлова, руки сложены в виде пистолета, у Сони Мармеладовой, разделившей с Раскольниковым тайну убийства, руки подняты над головой, как будто в одной из них — занесенный топор. Еще один характерный жест Сони — раскинутые с глубоким выдохом руки и обращенное к небесам лицо (страдание, раскаяние, Иисус на кресте), у почти всех — рука, приложенная к голове (мысли — свои, чужие, горячечные, то вырывающиеся из головы, то застывающие в ней). У пристава следственных дел Порфирия Петровича — обвинительный указательный палец. Этот жест — тоже общий для всех: каждый персонаж перед кем-то в чем-то виноват. У персонажей есть также своя очерченная траектория движения. Соня, например, постоянно движется как механическая кукла на башенных часах и периодически меняет тембр и характер голоса, как будто в ней живет несколько сущностей.

Контрапункт ко всему действию – те самые возгласы, которые так пугали и вызывали недоумение у некоторых зрителей. Они создают его ритмический и эмоциональный каркас, на который нанизываются сцены-видения Раскольникова и выделяют значимые смысловые акценты, как ударные доли в музыке. Их всего несколько, но они везде (как ритм, сопровождающий представления в японском театре Кабуки): многозначное, произносимое с разной интонацией «А!» — обличение, обвинение, возмущение, негодование, ужас, отчаяние; Сонино обнадеживающее «Завтра!» — оно же непременно наступит, все обустроится, но только завтра, не сегодня; Раскольниковское «Я знаю!», которым он себя успокаивает и пытается вывести из мук совести; «Я видел!» Лебезятникова, уличившего Лужина в подлоге; общее «Пойдем!» — к Богу, признаваться в содеянном, продолжать серфить по Достоевскому, двигаться по сюжету и т. д. К слову, сюжет в целом воспроизводит роман Достоевского достаточно линейно, с некоторыми купюрами и ретроспективой, но в целом все идет по плану — сюжетные линии, духовные поиски, страдания, расследования, убеждения, разоблачение, в конце концов — признание в убийстве. Главный вопрос романа «Тварь я дрожащая или право имею» режиссер доносил последовательно и выразил концентрированно и ярко в последнем монологе Раскольникова. В этот момент он остается один на один со своими размышлениями, страхами, сомнениями и чувством вины. Остальные персонажи уезжают вглубь сцены вместе с облупленной стеной, которая, к тому же, раскалывается пополам, обнажая голый каркас мрачной металлической клетки (души?).

Спектакль может понравиться или нет, но он точно не оставит никого безразличным. А если вам удастся перенастроить свои мозги и отрешиться от стереотипов и клише, войти в ритм спектакля, влиться в его рваное, но упорядоченное течение, вы сможете подпасть под его трансовое обаяние, оценить его логику и мрачную красоту, отметить идеальную включенность прекрасных актеров БДТ в необычную режиссерскую концепцию. Да, и обязательно перечитайте накануне Достоевского.

Оценив интерес японского режиссера к такому непростому, глубоко русскому произведению глубоко русского писателя, волей-неволей пытаешься обнаружить в его детище намеки на черты «японской» культуры и менталитета, ведь это невозможно скрыть, это же в подсознании! И вот что обращает на себя внимание: Раскольников страдает, мучает себя, но он не раскаивается! Поэтому нам и уточнили, что мы смотрим «Сны и СТРАДАНИЯ Родиона Раскольникова», а не «наказание Родиона Раскольникова». В японской культуре, чьи религиозные корни опираются на буддизм и синтоизм, не существует понятия «грех» и «наказание». Самое большое наказание — это твои нечеловеческие мучения от сознания вины. Никто тебя не накажет больше чем ты сам! Ну что сказать, в этом мы с японцами очень похожи!