Культ-итоги года в Новосибирске содержат примерно поровну радостей и печалей
Место для фиесты
Если начинать с реалий больших и многосоставных, то главный позитивный тренд 2025 года был в том, что Новосибирск репутационно зафиксировал себя в номинации «Город фестивалей».Причём, зафиксировал уверенно — всей стране видно. В 2025-м тут практически единой цепочкой прошли несколько фестивалей документального кино и череда больших театральных фестивалей — Международный Летний театральный фестиваль в «Красном факеле», Международный фестиваль «Перекрёсток» в Театре кукол (НОТЕК), фестиваль музыкальных театров «Другие берега», фестиваль «Гравитация» в театре «Старый дом», VI Рождественский арт-фестиваль в театре «Глобус».
Это намекает на два приятных явления: наша арт-отрасль научилась генерировать большие события. Это во-первых.
Во-вторых, новосибирская индустрия гостеприимства уже достаточно развита и вариативна, чтобы принимать сплошной гостевой поток таких событий и не захлебнуться им. Новосибирск в 2025-м вошёл в федеральный топ-лист событийного туризма. И, кажется, сам с себя удивился.
Наконец, насыщенный фестивалями год выявил Больщую Драматическую Тройку — три театра, которые у нас задают темпо-ритм. Это «Красный факел», «Старый дом» и «Глобус».
На фестивале «Гравитация» были замечены в немалом количестве зрители издалека. Нет, не те, кто приехал на электричках и маршрутках из Бердска и Искитима. Москвичи и петербуржцы. Они сюда приехали ради спектаклей своих родных театров, на которые в своих городах им попасть невозможно. Не некогда, а именно невозможно. Попросту билетов не купить. Новосибирск для них стал «пространством шанса». Кстати, от самого Новосибирска субъекты зрительского туризма остались в искреннем, нельстивом восторге — им понравился вайб и темп этого города, его эклектичность и разнообразие.
Урожденные новосибирцы всё это слушали, не веря — они вообще подозрительны по поводу любой похвалы в адрес Новосибирска. Это что-то местное, что-то эндемичное… Как африканские хвори…
«Красный факел» и «Старый дом» в некотором смысле обменялись художественным руководством и от этого обоюдно не проиграли — обрели новые оттенки своего «я». В 2025-м этот отрадный факт виден ярко. Андрей Прикотенко вволю развернулся на сцене «Красного факела», более просторной чем «стародомовская», а Антон Фёдоров, возглавляющий с 2023-го «Старый дом», фактически провёл в его стенах свою звёздную осень 2025-го. «Гравитация» — это не то чтобы его бенефис (Фёдоров — человек скромный до застенчивости и немедийный), но «Гравитация» — событие, в значительное мере светящееся его энергией.
Дождь вместо пепла
Андрей Прикотенко уверенно пополнил топ-лист событий года своим спектаклем «Дядя Ваня» (18+). Этот спектакль замыкает триптих постановок по русским классикам, начатый в 2023-м «Мёртвыми душами», продолженный в 2024-м «Бесами».«Дядя Ваня» — «дембельский аккорд» долгого XIX века — реально очень плотного, очень многолюдного и многостильного столетия русской культуры. В биологическом смысле Чехов едва успел глянуть за порог века двадцатого, грустно крикнул в дверной проём знаменитое «Ихь штэрбэ!» и откланялся. Но художественный — литературный и театральный XX век начал именно Чехов. И именно Чехову Прикотенко поручил закрывать и девятнадцатое столетие, и свою трилогию.
Незадолго до того новосибирцы увидели «Дядю Ваню» от Новокузнецкого драматического театра — на VI Рождественском арт-фестивале в театре «Глобус».
Новокузнецкий вариант «Дяди Вани» тоже содержал сумрачную романтику терминальности, конца эпох.
Но у кузбассовцев это было скорее «зеркало для героев» — сюжет, не лобовыми, но внятными намёками посвященный нынешним 40-50-летним. Потому в звуковом ряду там было так много эстрады 90-х — времени, когда «дядям ваням» и «серебряковым» было по пятнадцать-двадцать. И они ни за что бы не подумали, что через тридцать лет они будут красть морфий и истерично стреляться. Новокузнецкий «Дядя Ваня» — про сугубо локальный «фин-де-сьекль» — про конец эпохи в хроно-рамках одного поколения. Это их личный фин-де-сьекль, личный конец света, личный Рагнарёк. Остальной-то мир не особо и заметил. А город подумал — ученья идут.
У Прикотенко в «Красном факеле» терминальность и более страшная, и более мистичная, и более эстетически чарующая.С чеховским текстом тут обошлись более деликатно — да, с пасхалочками из 2025-го, но штучно-точечными. И предметно-костюмный ряд наотмашь осовременивать тоже не стали. Твидово-льняная эстетика дачно-поместных 1890-х тут вполне узнаваема.
Вишнёвый сад, очень натуралистичный и большой (ради этого пожертвовали несколькими первыми рядами зрительного зала) намекает, что все герои чеховских пьес живут в одной вселенной. Если вам когда-то такое показалось и вы от того смутились-растерялись, то знайте, дорогой зритель — вам не показалось! Андрей Прикотенко тоже так думает.
Метаморфизм режиссуры, новое видение в «Дядю Ваню» вшиты в технике малоинвазивной микрохирургии — швов, шрамов и разрезов нет, но многое по-другому. Профессор Серебряков (Денис Ганин), например, радикально переосмыслен. В привычных вариантах «Дяди Вани» он весьма говорлив и даже утомителен. У Прикотенко он «тишиною скован». Нет, без «витрины голубого стекла» вполне обошлось. Никакой таксидермии, молчи, группа «Пикник»! Он живёхонек. Как бы живой. Ну, почти. Просто профессор пребывает в режиме сфинксов на Университетской набережной Невы (эти удивительные зверьки наверняка ему знакомы лично).
Правда, есть нюансы: у сфинксов — безмятежные детские личики. У Серебрякова — мимический Солярис душевной муки, череда страдальческих гримас. И внезапные дуновения в серебряный свисток, болтающийся на шее. Плохо и тошно ему от осмысления собственной пустоты. И оцепенелое молчание от того же — мертвенность своих искусствоведческих работ он понимает, а что-то живое и одухотворенное изречь не может — уже нечем. Пусто внутри. Только воздух для свистка. И все вокруг ему брезгливо ненавистны. Ненавидеть себя не позволяет самовлюбленность, но надо же кого-то за свою фрустрацию ненавидеть. А Иван Войницкий (Егор Овечкин), в свою очередь, завладев пистолетом, застрелить пытается не Серебрякова (как это прописано у Чехова), а себя. Дескать, как можно убить пустоту, бездну и прорву? С собой-то хоть как-то можно разобраться…
Так они и мучатся в неуклюжем балете ненависти и отрешенности. Безмолвный режим «Вы все уроды, а я завис» владеет телом профессора до самого финала — вполне ошеломительного, странного и при всём при этом логичного. Потому что на сцене происходит, в общем-то, весьма беспощадное действо: милых, но бессмысленных людей пожирает страшный Финдесьекль. Наверное, он бы мог выглядеть как алисин Бармаглот (возможно, они даже родственники, из одного био-вида). Но он сначала вообще никак не выглядит.
Впрочем, вскоре он обретает антропоморфную форму — облик деликтаного господина в жилете, в котелке похоронного агента и в больших мягких валенках* (*привет от Юрия Погребничко, у которого валенки обязательны для персонажей любых этносов и эпох — ну любит он их памятью сибиряка!).
Господин этот безымянный, неслышно ступая валенками, поштучно изымает из пространства всё его предметное наполнение — мебель, утварь, вишнёвые деревья. Деконфигурирует мир, так сказать. И остальные не только не слышат его войлочную поступь, но, похоже, и самого господина в котелке не видят.
Потому что его, кажется, зовут Хронос. Или Время. И когда с театрального неба низвергается настоящий ливень, а настоящий шквальный ветер валит вишнёвые деревья, зрителям достаётся причудливое чувство — ощущение восторженного ужаса, сладостная жуть катастрофы. После которой будет то ли что-то новое и прекрасное, то ли ужасное свой пустотой Ничто.
В «Бесах» подобным апофеозным метео-феноменом был пепельный снегопад, похожий на помпейский. Транзитность подобных образов — изюминка трилогии. Для Прикотенко это точно единая вселенная — в которой не только расквартированы все герои Чехова, но и население мира Достоевского, и все креатуры Гоголя. Это единый, огромный мир, о котором Андрей Прикотенко рассказывал нам три года подряд. И завершение этого повествования —главное события не только 2025-го, а вообще трёхлетия.
