Русская матрица Прикотенко
— Ваш профиль — литературные колоссы. В прошлом сезоне «Красный факел» выпустил «Одиссею», здорово опередив Кристофера Нолана. Грядущий сезон вы намерены начать с собственной версии «Мастера и Маргариты». Кажется, два этих названия подводят черту под вашими поисками. Как и вся классика, они — о невозможности возвращения, о сложности понимания дома, о тяжести своего пути, о мучительных отношениях с внутренними демонами и внешними богами.
— В истории литературы все связано с «Одиссеей», это одно из первых литературных произведений человечества. К тому же в нем сошлись два из четырех базовых (по Борхесу) сюжетов: осада города и возвращение домой, путешествие заблудшей души. Античные авторы создали законы искусства, которыми мы пользуемся до сих пор. Помните тезис Протагора: «Человек есть мера всех вещей». Поэмы Гомера описывают взаимодействие богов и героев с природой.
— Вы ставили Гомера в театре «Балтийский дом», вы могли бы сами вернуться к постановке «Одиссеи», а не отдавать ее Марку Букину!
— Это задача художественного руководителя — делать так, чтобы интересное было связано не только с ним. Полюбить другого режиссера как себя самого очень непросто. Но у меня получается. За эти 3,5 года у нас не было ни одной неудачной премьеры. Вот и в «Одиссее» мы с Марком Букиным очень кропотливо вместе бились за результат, я ему во многом помог, уберег от ошибок.
— «Одиссея» — редкостное по своему тотальному успеху название. Его, как и «Гамлета», все ждут, ему все рады. Тут главное — из эпохальной драмы выбрать то, что тебе ближе всего. А с «Мастером и Маргаритой» все наоборот: кажется, что для всех режиссеров, которые за нее брались, это было тяжелейшее испытание. И многие его не прошли.
— Я вам должен признаться в одной страшной вещи: я ни одной постановки «Мастера и Маргариты» на сцене не видел. Но даже если бы я видел полсотни проектов других режиссеров, мой спектакль получился бы непохожим на них. Каждый из нас, режиссеров, создает новое произведение для своих зрителей, чтобы люди в зале испытали какие-то важные душевные движения, чтобы вышли из театра другими. Неплохо бы еще, чтобы искусство давало человеку вкус к жизни, помогало ему двигаться дальше, чтобы у представления была благородная цель. Мы не ножницами орудуем над первоисточником, мы создаем другой жанр, пересобираем произведение, подчиняем его театральным законам. Остается лишь сюжет, темы и имена персонажей.
— Но ведь это культовый текст для нескольких поколений! Один образ Воланда чего стоит.
— Что касается Воланда, мне вообще кажется крен в его сторону странным. Мы — воспитанники и наследники христианской культуры, а ведь это четкая система видения мира, в которой есть Бог-Отец и Его сын Иисус Христос. И еще первенец творения. Помните Лермонтова: «Печальный Демон, дух изгнанья <…> счастливый первенец творенья! Не знал ни злобы, ни сомненья». Так вот этот «первенец творенья» — Сатана или Воланд у Булгакова — почему-то вдруг становится обаятельной силой, которая распекает бедных москвичей. А мы ведь как христиане должны к Сатане относиться соответствующе. Сатана — это плохо. Откуда столько обаяния, столько обожания, столько любви?
— Почему сейчас вы решили обратиться к этому названию? Может, уже вся классика отработана — «возьмусь-ка я наконец…»?
— Насчет того, что отработана вся классика, — у меня такой список в телефончике есть. На три жизни хватит. Другое дело, что в «Красном факеле» вдруг ненамеренно объединились три названия в один цикл — этакая история русского идеализма. Даже хронологически выстраивается: «Мертвые души», «Бесы», «Дядя Ваня». Срез XIX века, истории русского человека и страны с переходом в XX век, с предощущением катастрофы, которая скоро не оставит и следа от всего того, чему посвящена трилогия. Уйдет эта Россия, уйдет мир прекрасных усадеб. Герои полны решимости, но находятся на распутье в «Бесах», и абсолютно не предполагают, что с ними еще может случиться, — в «Мертвых душах». И последним шагом в этом цикле становится как будто начало совсем новой истории. Мне очень нравится финал нашего «Дяди Вани»: мы понимаем, что скоро грянет катастрофа, придет новый человек, возникнет новое — уже атеистическое, как говорит Воланд, государство. Получается, «Мастер и Маргарита» — впервые эту мысль я предлагаю в вашем интервью — становится продолжением нашей трилогии. Булгаков замыкает эту линию.
— Или начинает новую! Что еще в нее могло бы войти после Булгакова?
— Впереди нас ждут «Покровские ворота» по пьесе советского драматурга Леонида Зорина. Есть задумки выпускать спектакли по сценариям, которые не увидели экранизаций. Начнем с Геннадия Шпаликова. Его сценарий «Все наши дни рождения» поставит молодой московский режиссер Ксения Горяинова. Эскиз этого спектакля родился в прошлом сезоне на нашей лаборатории «Первый показ». В кинематографическое направление малой сцены также встраиваются спектакли «Двадцать дней без войны» и «Солярис». Что касается военного времени, то в репертуаре большой сцены есть два проекта ‒ «Судьба и время» и «Февральский дневник». Получается эпический цикл, который воспринимается как срез страны.
— Мне кажется, что любая классика, и не только русская, в вашей переработке становится Русской Матрицей. А как известно, история России — это история Церкви и история литературы…
— Есть еще история русской мифологии — то, чем питаются наши корни. Нашими сказками, например. В них угадываются коды — в бесконечных Бабах-ягах, Кощеях Бессмертных, Иванах-дураках, Жар-птицах, Волках и Белых Полянинах.
— Язычество — это всевозможность, главное — выбрать бога, с которым по пути. Христианство — это ответственность, глобальная ответственность. Фактически, вся «Одиссея» — это христианский поиск: «я нагрешил, зачем пошел против Бога». Но это архаика, а современность как-то не вырисовывается…
— Сейчас взаимоотношения с Богом, как мне кажется, необходимы для того, чтобы человеку наладить свой внутренний мир, выстроить отношения с другими через нравственный ценз. Эта система подвергается атаке. Человек, давно ощутив себя Богом, засомневался: «Может быть, Всевышний не нужен?» А ведь не стоит даже пытаться высвободиться из обаяния Византии. Это богатая и очень русская культура. Европейцы недаром отрицают ее значение, они боятся ее, потому что Византия говорит о силе совсем другой церкви. Между Востоком и Западом, между Восточной церковью и Западной церковью, восточной культурой и западной культурой всегда было противостояние… Оно и в литературе есть – у того же Достоевского.
— В ваших спектаклях много действия происходит на первом, втором, третьем планах одновременно. За два с половиной часа мы смотрим четыре, а то и десять разных историй, потому что они происходят на разных уровнях…
— Вы знаете, в какой-то момент я стал смотреть на организацию театрального пространства как на симфоническое произведение, где есть сообщество тем. Это позволяет зрителю не следить за одной линией, а воспринимать объемную картину. Как в музыке, где одновременно звучат разные голоса.
— Мы с вами говорили о солирующих голосах осени. А что в театральном «оркестре» нас ждет в 107-ом театральном сезоне?
— В декабре на большой сцене премьера Шекспира — «Сон в летнюю ночь». Ставит Юрий Квятковский. Его знают по спектаклям в «Старом доме» и по «Кабале святош» в МХТ имени Чехова. У нас же Юра обещает сделать практически рэп-оперу.
До этого на малой сцене выйдет спектакль «Мадам Рубинштейн», целенаправленно сделанный для наших замечательных актрис, в первую очередь, для народной артистки России Галины Александровны Алехиной. Затем, в марте, премьера «Покровских ворот» в постановке Романа Габриа, которого мы хорошо знаем: его «Дорогая Елена Сергеевна» и «Собачье сердце» уже идут на малой сцене. Закроет сезон Международный Летний театральный фестиваль, который мы проведем во второй раз, собрав на нашей площадке лучшие спектакли Сибири, Урала и Дальнего Востока.