19 и 20 ноября на Малой сцене театра «Красный факел» состоится премьера спектакля «Мадам Рубинштейн». Главную роль в нём исполнит народная артистка России Галина Алёхина — одна из самых сильных драматических актрис страны. Режиссёр постановки Артём Терёхин впервые рассказал о работе с Галиной Александровной, о том, почему ему было страшно браться за этот материал, как рождается режиссёрская партитура и что для него значит «режиссировать воздух» между сценой и залом.

— Артём, совсем скоро, 19 и 20 ноября, на Малой сцене театра «Красный факел» состоится премьера спектакля «Мадам Рубинштейн». В главной роли — народная артистка России Галина Алёхина. Расскажите, почему для постановки выбрано именно это название? Это была инициатива театра или ваша?

— Это предложил театр. У художественного руководства была определённая задумка. Андрей Прикотенко (прим: художественный руководитель театра) предложил мне этот материал, и я сразу согласился. 

— А вам не было страшно браться за такую работу?

— Очень страшно! И до сих пор страшно. Но, как говорится, у страха глаза велики. Работа с Галиной Александровной — это, во-первых, огромная честь. А во-вторых, это невероятно интересно. Когда сталкиваешься с такой творческой энергией и плотностью, это всегда рост. Я сейчас нахожусь на стадии активного роста.

— Как строится ваша совместная работа с Галиной Алёхиной? Вы идёте от её опыта или предлагаете готовые решения?

— Галина Александровна — очень плотно заряженный человек и художник. У неё мощная, иногда сносящая энергия. Я тоже довольно плотный человек, и мы сталкиваемся. Но надо отдать должное: мы максимально стараемся сохранять дружественный тон, и в этом тоне начинает высекаться правильная художественная энергия. Вообще, вся команда артистов, занятая в спектакле, настроена на это. Сегодня (прим: 21 октября 2026 года) у нас был первый день, когда мы вышли из-за стола и начали «разводить ногами». Для меня это всегда сложный, сакральный период. Мне всегда страшно выходить на сцену — как первый поцелуй, к нему надо прийти и решиться.

— И как вам этот первый день?

Невероятно. Самое главное, что мы до этого выхода дошли очень бережно по отношению друг к другу. В такой обстановке рождается что-то очень хорошее. Мы начинаем открываться не только художественно, но и человечески. Когда возникает такой микроклимат, может получиться что-то необычное для нас всех.

— Пьеса фокусируется не на триумфах империи красоты, а на одиночестве, дружбе, конкуренции и способности восставать из пепла. Что для вас как для режиссёра важнее всего рассказать про Хелену Рубинштейн?

— Отчасти то, что вы перечислили. Но я бы добавил сюда характер. Мне очень интересен характер. Сочетание Хелены Рубинштейн и Галины Александровны Алёхиной — это какая-то третья сила.

— А что у них общего?

— Я не имею права раскрывать этот секрет, потому что не знаю, что из этого должно быть услышано другими людьми. Но общее действительно есть, есть и разница. Главное — по уровню масштаба и способности воспринимать реальность они соответствуют друг другу. В этом есть интересный поиск, в котором рождается история.

— Вы работаете в разных городах. Насколько вы вообще в контакте со зрителями? Пишут ли вам в соцсетях, обсуждаете ли вы с ними спектакли?

— Когда я был главным режиссёром Алтайской драмы (прим: с 2024г.-2026г.), я напрямую встречался со зрителями, выходил на обсуждения после спектаклей. Плюс делал проект «Театр у школьной доски», где просил задавать даже неудобные вопросы. Мне важно было понять «температуру по палате», услышать город и зрителя. Ещё мне было важно немного «демонизировать» образ режиссёра, чтобы не было ощущения, что это всезнающий сноб, который что-то придумал, а вы сидите и разгадывайте. У режиссёрских задач есть логика и принципы. Это приносило плоды, возникло комьюнити людей, которые постоянно ходили в театр. Сложнее, когда ты приглашённый режиссёр, потому что ты можешь высказываться только в рамках спектакля. Но через соцсети бывает, что приходят комментарии и личные сообщения — и благодарят, и не всегда благодарят. Я стараюсь вступать в дискуссии, потому что зритель для меня — партнёр. С ним надо находиться в диалоге.

— Вы говорили: «Я больше люблю работать с литературной основой, в ней больше воздуха, больше поля для исследования». Что для режиссёра означает этот «воздух» и где граница между исследованием литературы и её переносом на сцену?

— Всё просто. Когда работаешь с драматургической основой, это уже предложенная автором партитура, в ней есть свой язык, архитектоника, ритм. Когда берёшь литературную основу, ты пишешь свою режиссёрскую партитуру, задаёшь ритм, высвечиваешь нужные событийные истории. Ты становишься отчасти соавтором, не пытаясь «перепеть» автора, находясь с ним в диалоге. Это удобнее: когда выходишь к артистам, ты уже готов на 80%, точно понимаешь, про что история и какие темы тебя в ней интересуют. Возможно, мне так просто удобнее. Время покажет. Я, как вы правильно сказали, исследователь, и нахожусь в стадии исследования.

— Ваша цитата: «Я наивный. Я считаю, что театр способен менять людей, делать их немного лучше. Театр — это что-то чуть-чуть на вырост». Как сегодня выглядит это «на вырост» и что театр может дать зрителю, чего не дают кино или книга?

— Театр — это ритуал. Ещё до того, как зритель заходит в зал, есть целая череда ритуальных вещей: выбор платья, вешалка, буфет. Это подготовка себя к некому действию. Театр — это живая энергия, он никогда не повторяется. А что он может дать? Много чего. Мгновение. Для меня театр — это как рисунок на песке: ты его сделал, пришла волна, унесла, и ты делаешь новый. Эта одномоментность меня максимально радует, потому что ты не можешь забронзоветь. Нет никаких заслуг. Каждый раз, когда входишь в новую историю, всё предыдущее нивелируется, и ты заново должен совершить внутренний маленький подвиг. Для артиста то же самое. Зритель может быть свидетелем этого подвига и быть к нему причастным. Это как минимум ценно.

— Вы начинали как актёр, а потом ушли в режиссуру. Что вам даёт актёрский опыт в работе с артистами?

— Он даёт механизмы. Я понимаю некоторые механизмы принятия информации. Я не буду долго пытаться красиво нарисовать какую-то поэтическую задачу, если понимаю, что она не попадает в артиста, если она не объясняет ему, что делать. Это самое главное. Ты начинаешь понимать механизм, и это упрощает диалог с артистом. Ты понимаешь, как ему помочь.

— В 2011 году вы уехали из Москвы в Красноярск, а затем возглавили театр в посёлке Мотыгино. Что вами двигало?

— На тот момент я очень сильно запутался. Находясь в Москве, я в какой-то момент понял, как будет складываться моя жизнь, и мне это не понравилось. Я буквально увидел себя через 10 лет в одном из персонажей рядом. У меня было потрясающее предложение работы в Москве, я уехал не потому, что нечего было делать. Я захотел что-то изменить. Не знаю, откуда у меня эта мудрость в 27 лет взялась, но я решился. 

— И получилось?

— Это самое правильное моё решение в жизни. Я иногда сам себе завидую, что мне давно не приходило в голову таких радикальных и правильных решений. Я тогда зачитывался Питером Бруком. У него была история, как они с группой уехали в Африку делать театр. Там была фраза: «Чтобы что-то понять про театр, нужно уехать туда, где он невозможен». Мне показалось это схожим. Хотя потом я понял, что ошибся. В Мотыгино был профессиональный театр — самый маленький профессиональный театр страны. Не то чтобы я его переоткрыл или начал эпоху Мотыгинского театра, там и до меня происходило много хорошего. Просто так получилось, что я довольно быстро вывез их в Москву на фестиваль и открыл некую «догму» приезда туда московских режиссёров. До сих пор этот театр пользуется фестивальной популярностью. Повторюсь, это лучшее решение в моей жизни.

— Что из уроков вашего педагога Романа Виктюка вы осознаёте как часть собственного метода сегодня?

— Наверное, главное, чему он меня научил, раскрывается со временем. Сначала я этого не замечал, сейчас начинаю понимать: театр — это поэзия, в первую очередь. И режиссёрская профессия — это некий шаманизм. Вот два главных критерия, которые во мне раскрываются.

— Вы говорили, что: «Хороший спектакль — это всегда разговор о чём-то большем, чем просто история». Как вы понимаете, что этот «большой разговор» состоялся?

— Это чувствуется по воздуху между зрителем и сценой. Нам Роман Григорьевич говорил, что режиссёр должен уметь режиссировать этот воздух. Я до сих пор не могу сказать, что точно понимаю, что это значит, но стараюсь искренне понять. По этому воздуху, по тишине, которая возникает, становится понятно, что диалог случился. Не по отклику, не по аплодисментам, хотя это тоже важный критерий. Но когда возникает правильная тишина в театре — тогда можно сказать, что мы поговорили о чём-то по-настоящему важном.

— Вы работали в «Сатириконе» и Театре Наций. Сейчас работаете с «Красным факелом» — театром с богатой историей и амбициями. Что даёт режиссёру встреча с такой труппой?

— Это учит и очень ответственно. Ты собираешься иначе, включённость выше твоих сил, это тебя собирает. Во-вторых, всегда интересно постигать новый контекст. Когда он мощный, это интереснее втройне. Я немного знаю Новосибирск, работал в других театрах, зритель мне знаком. Но мне действительно интересно поработать с этим контекстом. У каждого театра свои стены, они по-разному дышат. Мне нравится слушать это дыхание. Сейчас я слушаю дыхание «Красного факела», оно мне понятно и приятно понятно. Этому ты и учишься — слушать дыхание.

— Если отойти от профессии: что вас в обычной жизни разочаровывает?

— Глупость.

— А что заставляет думать, что не всё потеряно?

— Дружба.

— Что вдохновляет?

— Всегда музыка.

— Какая музыка?

— Сейчас её много. Сейчас моя любимая музыка — это когда одна нота звучит, и это уже хорошо.