Спектакль «Дядя Ваня» — театр «Красный факел»
Чем чаще смотришь постановки по пьесам Чехова, тем больше проникаешься текстами Антона Павловича с таким глубоким объемом человеческих судеб, что не исчерпать. И каждому режиссеру есть, что сказать, и каждому зрителю достанет впечатлений, чтобы на выходе из театра еще долго рефлексировать.
Грустную историю о тотальном разочаровании и безысходности поведал режиссер Андрей Прикотенко в своем спектакле «Дядя Ваня». «На что потрачена жизнь?!», – вслед за Иваном Войницким могли воскликнуть и профессор Серебряков, и его жена Елена, и доктор Астров.
У остальных участников бесконечного усадебного чаепития таких мыслей не возникает: Соня слишком молода, доверчива и еще полна надежд, ее бабушка Мария Васильевна Войницкая обожает свои фантазии, сотворив себе кумира в лице бывшего зятя профессора, одинокий приживала Илья Телегин старается ни о чем плохом не думать (день прошел, и слава богу), а няне Марине просто не до восклицаний – надо всех кормить и обихаживать.
Профессор Серебряков (Денис Ганин) – «весь в белом» возвышается над происходящим, являясь верхушкой иронично выстроенной из дачных стульев пирамиды. Сначала этот молчаливый памятник самому себе вызывает недоумение, потом улыбку, наконец, сочувствие. Ничто не радует профессора, всю жизнь что-то строящего из себя, что-то кому-то доказывающего, и, наконец, сообразившего, что его интеллектуальные труды никому, по сути, не нужны и ничего не стоят, однако, надо держать марку великого ученого.
Жить, творить, любить Серебрякову – лень, а родственники его напрягают: молодая жена Елена (Карина Овечкина), положившая к подножию «памятника» свои лучшие годы; послушная трудолюбивая, обделенная любовью и лаской Соня (Екатерина Жирова), а также Дядя Ваня (Олег Майборода), на иждивении которого профессор с сосредоточенным умным видом коптит небо. Раздражают Серебрякова циничный доктор Астров (Александр Поляков), не признающий серьезность профессорских недомоганий, и даже молящаяся на зятя Мария Войницкая (Елена Жданова) утомляет профессора своей преданностью. Все обитатели усадьбы не вызывают у Серебрякова желания высказываться, от того он молчит и взирает на всех свысока.
Художник-сценограф Ольга Шаишмелашвили выстроила на сцене парк/сад, в котором растения не растут в земле, а сидят в горшках. В этот тепличный искусственный мир не проникает дождь – все орошается принудительно. Пышная зелень, среди которой происходят все выяснения между персонажами, выглядит печально нелепой.
Все у ног вознесенного на пьедестал кумира, а зачем? Вся жизнь Войницких, все труды по хозяйству вылетают "в трубу" – в беспомощный свисток Серебрякова. Дядю Ваню в этом спектакле безумно жалко: все прошло, осталась лишь тихая ненависть и зависть к Серебрякову, который по-своему несчастен. Ближе к финалу соперники понимающе обнимутся, сочувствуя друг другу.
Мучительное любовное томление Войницкого по «русалке» Елене, посягательство на ее ответное чувство, предложение «пройтись с ничего так себе Водяным до пруда» вызывает у той досадливую брезгливость, после чего любому мужчине остается только застрелиться. В спектакле Андрея Прикотенко Иван Войницкий покушается не на профессора, а на свою никчемную жизнь.
Искусственное орошение растений в усадьбе Войницких сродни бессмысленному чаепитию. Разве что Илья Телегин (Андрей Яковлев) радуется в эти минуты: ему мерещится, что за чаем он – столь же равноправный член общества, каковым не является в остальное время. Телегину всё и вся милы и дороги, о какой тоске может идти речь, когда приходится довольствоваться столь малым. Его душевный «мир уцелел, потому что смеялся…» – о, это спасительное чувство юмора. Когда Мария Васильевна Войницкая в самом начале, пока все члены семьи в черных строгих костюмах чинно собираются у подножия «живого памятника», пафосно оглашает: «Он пригласил нас, чтобы сообщить какое-то известие…», – Телегин немедленно цитирует бессмертные строки Гоголя. Во время одного чаепития образованный интеллигент Телегин вспоминает Чехова: «Люди пьют чай, а в это время у них рушатся судьбы…а вот у нас ничего не рушится…», – во время другого юморит и сыплет цитатами из Достоевского, Салтыкова-Щедрина, Ершова, боясь замолчать, чтобы не заплакать в тиши своего одиночества.
Соня погружена в свою любовь к доктору настолько, что до самого конца не понимает, что происходит. Она, как и Телегин, довольствуется малым, пока Астров не гонит ее от себя, и вспыхнувшая робкая надежда настолько ее окрыляет, что Соня в счастливом неведении покрывает все пространство усадьбы безумными прыжками, остальные же, молча, с некоторым чувством зависти наблюдают наивное буйство молодости.
Круглосуточно мотающийся по вызовам доктор Астров, заглушает свою неизбывную тоску высадкой лесов и алкоголем. Астров – из породы охотников. Вид покорной, на все готовой Сони его не возбуждает, а вот взять живьем холодную холеную Елену, вырвать ее хоть на месяц из паучьих профессорских лап – вот «штука посильней Фауста Гете». Елена на какое-то мгновение дает слабину, разделив Сонино чувство и ее восторги харизматичным спасателем мирового климата. От этой пары бьет, нет, брызжет во все стороны током, если они позволят себе "законтачиться", пожара не избежать.
В Войницком, по мнению Елены, сидит бес разрушения, и ее пугает его навязчивое преследование, но, на самом деле, в Дяде Ване (Олег Майборода) сидит вовсе не бес, а маленький нескладный мальчик: ему хорошо и покойно только на груди у мамочки, когда Мария Васильевна (Елена Жданова) после его неудачной попытки самоубийства ласково, как младенца, укачивает своего неуклюжего великовозрастного сыночка, который так и не вырос.
Все разочарованы пропащей жизнью, кроме беззаветно и безответно преданной Сони и, пожалуй, Телегина. Они оба – пример терпения и всепрощения. «Я терплю, терпи и ты», — уговаривает Дядю Ваню Соня. Телегин стоически продолжает любить бросившую его жену и ее детишек от чужого мужчины.
Как же нам понятен и близок этот мир чудаков, в котором каждый считает чудаками других, но не себя. Чтобы стряхнуть с себя морок, избавиться от иллюзий и наваждений, обитатели усадьбы время от времени отвлекаются, собираясь то музицировать (фортепиано терпилы Телегина, скрипка пьяного доктора, эротическая виолончель Елены, разбитная балалайки няньки Марины, кларнет Сони) под руководством Елены Андреевны (закончившей, между прочим, консерваторию), то играть, перекидываясь мячом через ненатянутую волейбольную сетку, в которой почему-то запутывается профессор, единственный из всех пребывающий вне игры.
И нет ни у кого идей как жить счастливо, остается уповать только на Сонину молитву: «Я верую, что жизнь наша станет тихою и ласковою…». Однако, век Чехова закончился всемирной катастрофой.
Впечатляет опустевшая, вмиг потемневшая сцена, когда со своего пьедестала спускается Серебряков и читает «Конец века» Иосифа Бродского, а затем садится за рояль и оказывается в эпицентре стихии: действительно – конец: все сметается мощными, невыразимо прекрасными бурными потоками воды под экспрессивную музыку композитора Евгении Терехиной. У зрителей к финалу до предела обостряются слух и зрение.
Завершается спектакль выходящими в белом всеми героями, без которых наступил и прошел новый век. Выходишь из театра с полным ощущением новой катастрофы и нового века, который наступит без нас.
Грустную историю о тотальном разочаровании и безысходности поведал режиссер Андрей Прикотенко в своем спектакле «Дядя Ваня». «На что потрачена жизнь?!», – вслед за Иваном Войницким могли воскликнуть и профессор Серебряков, и его жена Елена, и доктор Астров.
У остальных участников бесконечного усадебного чаепития таких мыслей не возникает: Соня слишком молода, доверчива и еще полна надежд, ее бабушка Мария Васильевна Войницкая обожает свои фантазии, сотворив себе кумира в лице бывшего зятя профессора, одинокий приживала Илья Телегин старается ни о чем плохом не думать (день прошел, и слава богу), а няне Марине просто не до восклицаний – надо всех кормить и обихаживать.
Профессор Серебряков (Денис Ганин) – «весь в белом» возвышается над происходящим, являясь верхушкой иронично выстроенной из дачных стульев пирамиды. Сначала этот молчаливый памятник самому себе вызывает недоумение, потом улыбку, наконец, сочувствие. Ничто не радует профессора, всю жизнь что-то строящего из себя, что-то кому-то доказывающего, и, наконец, сообразившего, что его интеллектуальные труды никому, по сути, не нужны и ничего не стоят, однако, надо держать марку великого ученого.
Жить, творить, любить Серебрякову – лень, а родственники его напрягают: молодая жена Елена (Карина Овечкина), положившая к подножию «памятника» свои лучшие годы; послушная трудолюбивая, обделенная любовью и лаской Соня (Екатерина Жирова), а также Дядя Ваня (Олег Майборода), на иждивении которого профессор с сосредоточенным умным видом коптит небо. Раздражают Серебрякова циничный доктор Астров (Александр Поляков), не признающий серьезность профессорских недомоганий, и даже молящаяся на зятя Мария Войницкая (Елена Жданова) утомляет профессора своей преданностью. Все обитатели усадьбы не вызывают у Серебрякова желания высказываться, от того он молчит и взирает на всех свысока.
Художник-сценограф Ольга Шаишмелашвили выстроила на сцене парк/сад, в котором растения не растут в земле, а сидят в горшках. В этот тепличный искусственный мир не проникает дождь – все орошается принудительно. Пышная зелень, среди которой происходят все выяснения между персонажами, выглядит печально нелепой.
Все у ног вознесенного на пьедестал кумира, а зачем? Вся жизнь Войницких, все труды по хозяйству вылетают "в трубу" – в беспомощный свисток Серебрякова. Дядю Ваню в этом спектакле безумно жалко: все прошло, осталась лишь тихая ненависть и зависть к Серебрякову, который по-своему несчастен. Ближе к финалу соперники понимающе обнимутся, сочувствуя друг другу.
Мучительное любовное томление Войницкого по «русалке» Елене, посягательство на ее ответное чувство, предложение «пройтись с ничего так себе Водяным до пруда» вызывает у той досадливую брезгливость, после чего любому мужчине остается только застрелиться. В спектакле Андрея Прикотенко Иван Войницкий покушается не на профессора, а на свою никчемную жизнь.
Искусственное орошение растений в усадьбе Войницких сродни бессмысленному чаепитию. Разве что Илья Телегин (Андрей Яковлев) радуется в эти минуты: ему мерещится, что за чаем он – столь же равноправный член общества, каковым не является в остальное время. Телегину всё и вся милы и дороги, о какой тоске может идти речь, когда приходится довольствоваться столь малым. Его душевный «мир уцелел, потому что смеялся…» – о, это спасительное чувство юмора. Когда Мария Васильевна Войницкая в самом начале, пока все члены семьи в черных строгих костюмах чинно собираются у подножия «живого памятника», пафосно оглашает: «Он пригласил нас, чтобы сообщить какое-то известие…», – Телегин немедленно цитирует бессмертные строки Гоголя. Во время одного чаепития образованный интеллигент Телегин вспоминает Чехова: «Люди пьют чай, а в это время у них рушатся судьбы…а вот у нас ничего не рушится…», – во время другого юморит и сыплет цитатами из Достоевского, Салтыкова-Щедрина, Ершова, боясь замолчать, чтобы не заплакать в тиши своего одиночества.
Соня погружена в свою любовь к доктору настолько, что до самого конца не понимает, что происходит. Она, как и Телегин, довольствуется малым, пока Астров не гонит ее от себя, и вспыхнувшая робкая надежда настолько ее окрыляет, что Соня в счастливом неведении покрывает все пространство усадьбы безумными прыжками, остальные же, молча, с некоторым чувством зависти наблюдают наивное буйство молодости.
Круглосуточно мотающийся по вызовам доктор Астров, заглушает свою неизбывную тоску высадкой лесов и алкоголем. Астров – из породы охотников. Вид покорной, на все готовой Сони его не возбуждает, а вот взять живьем холодную холеную Елену, вырвать ее хоть на месяц из паучьих профессорских лап – вот «штука посильней Фауста Гете». Елена на какое-то мгновение дает слабину, разделив Сонино чувство и ее восторги харизматичным спасателем мирового климата. От этой пары бьет, нет, брызжет во все стороны током, если они позволят себе "законтачиться", пожара не избежать.
В Войницком, по мнению Елены, сидит бес разрушения, и ее пугает его навязчивое преследование, но, на самом деле, в Дяде Ване (Олег Майборода) сидит вовсе не бес, а маленький нескладный мальчик: ему хорошо и покойно только на груди у мамочки, когда Мария Васильевна (Елена Жданова) после его неудачной попытки самоубийства ласково, как младенца, укачивает своего неуклюжего великовозрастного сыночка, который так и не вырос.
Все разочарованы пропащей жизнью, кроме беззаветно и безответно преданной Сони и, пожалуй, Телегина. Они оба – пример терпения и всепрощения. «Я терплю, терпи и ты», — уговаривает Дядю Ваню Соня. Телегин стоически продолжает любить бросившую его жену и ее детишек от чужого мужчины.
Как же нам понятен и близок этот мир чудаков, в котором каждый считает чудаками других, но не себя. Чтобы стряхнуть с себя морок, избавиться от иллюзий и наваждений, обитатели усадьбы время от времени отвлекаются, собираясь то музицировать (фортепиано терпилы Телегина, скрипка пьяного доктора, эротическая виолончель Елены, разбитная балалайки няньки Марины, кларнет Сони) под руководством Елены Андреевны (закончившей, между прочим, консерваторию), то играть, перекидываясь мячом через ненатянутую волейбольную сетку, в которой почему-то запутывается профессор, единственный из всех пребывающий вне игры.
И нет ни у кого идей как жить счастливо, остается уповать только на Сонину молитву: «Я верую, что жизнь наша станет тихою и ласковою…». Однако, век Чехова закончился всемирной катастрофой.
Впечатляет опустевшая, вмиг потемневшая сцена, когда со своего пьедестала спускается Серебряков и читает «Конец века» Иосифа Бродского, а затем садится за рояль и оказывается в эпицентре стихии: действительно – конец: все сметается мощными, невыразимо прекрасными бурными потоками воды под экспрессивную музыку композитора Евгении Терехиной. У зрителей к финалу до предела обостряются слух и зрение.
Завершается спектакль выходящими в белом всеми героями, без которых наступил и прошел новый век. Выходишь из театра с полным ощущением новой катастрофы и нового века, который наступит без нас.
