Новосибирский «Красный факел» впервые привез в столицу музыкальный спектакль из лонг-листа «Золотой маски».

«Красный факел» зачастил в Москву – в конце февраля новосибирский театр привез густонаселенную постановку худрука Андрея Прикотенко «Бесы» на фестиваль «Атлас театральной России», а в августе показал сразу два спектакля в рамках городских летних смотров. Первым стали «Чудные люди» по Шукшину, вторым – авторское переложение «Ромео и Джульетты», собравшее полторы тысячи зрителей в амфитеатре под открытым небом. Стихия, грозившая испортить коллективный просмотр, усилила эффект присутствия – в погрязшей в криминальных разборках Вероне непрерывно льет дождь.

Впрочем, непогода – лишь внешний контур для шекспировского «нет повести печальнее на свете»: Ромео (Вадим Гусельников) страдает не из-за несчастной любви (Розалина здесь начисто отсутствует), а физически не выносит мрака, окутавшего город. И именно любовь как средство мгновенного исцеления ему предлагают добряк Бенволио (Михаил Полубоярцев) и балагур Меркуцио (Никита Воробьев). Серьезность тона нивелирует насмешку – в отличие от первоисточника, здесь многие верят в искренность чувств, хотя поначалу и отказываются признавать их силу.

Режиссер Марк Букин оставляет как сюжетный каркас, так и жанровые условности вроде любви с первого взгляда, которая получает логическое развитие позже – схожесть характеров Ромео и Джульетты (Анастасия Плешкань) доказывают их отчаянные монологи, повторяющиеся слово в слово. Но драматическое содержание он оправляет авангардной формой. Причем с первой минуты: слуги Монтекки и Капулетти обсуждают принципы Брюса Ли, диалоги звучат так, словно их написал Мартин МакДона, а декорации и костюмы стирают любые географические признаки.

Комедийная тональность достигает пика в первом акте, где антураж важнее обстоятельств. Ритм задает Воробьев – ломает четвертую стену монологом про любовь к котикам, тут же хватается за огромный барабан и пускается в дикий танец, в который втягивает и остальных.

Переломной могла бы стать сцена знакомства Париса (Александр Поляков) и Джульетты, которую родители буквально кладут на жертвенный алтарь. Но стоит названному жениху отвернуться, как сцену озаряет настоящее чувство – и вспыхнувшая с ней надежда так ярка, что все остальные отступают в тень. Снова буквально – свет тускнеет, музыка замедляется.

В свете софитов двум влюбленным предстоит и музыкальное испытание. За содержание отповеди Ромео, то и дело хватающегося за микрофон, и исповеди Джульетты отвечают Наталия Макуни (звучное либретто) и Евгения Терехина (музыка).

Артисты тоже держат планку – о ней можно судить уже по тому, что Алексей Франдетти затеял с ними бурлеск по мотивам «Великого Гэтсби». В «Ромео и Джульетте» тональность непринужденнее – к хип-хопу добавляется классический хор, присутствовавший, кстати, и у Шекспира. Современные веяния читаются и в хореографии – сцена ночного свидания решена в духе контемпорари-перформанса. В столице он обрел особую выразительность – косые струи воды перекликались с цифровым дождем на экранах.

Объемность построена на контрастах: отец Лоренцо (Егор Овечкин) страдает от кризиса веры, кормилица (Владислава Франк) мечется от привязанности к чувству долга, а Париса лишает жизни не чужой клинок, а собственное прозрение – он променял настоящий луч света на материальные блага, мгновенно обесценившиеся с гибелью Джульетты. Сцена их дуэли с Ромео решена с неожиданной нежностью: вместо пыла ссоры – искреннее сожаление о той, кого оба потеряли.

О невозможности остановить насилие пустыми призывами напоминает Герцог. Играющий его Константин Телегин, облаченный в светлый костюм, возвышается над всеми, и эта дистанция (как и долгое отсутствие – за три часа появляется он трижды) выдают нежелание вмешиваться. Агрессия – куда ближе и конкретнее: отец Джульетты (Андрей Черных) в преддверии экзекуции снимает дорогие запонки. Мать (Дарья Емельянова) разрывается между досадой на собственную судьбу и тревогой за будущее дочери. А брат (Артем Малиновский) загорается животной яростью в то самое время, как Ромео с ужасом констатирует, что его поставили перед выбором – убить или быть убитым.

Альтернатива – непротивление. Но не окружающему злу, а чувству, перевернувшему представление о привычном мире. И именно поэтому влюбленные даже перед лицом смерти не могут разомкнуть объятия.