«Мёртвые души» наших 1990-х. Постмодернистская рецензия на постмодернистский спектакль новосибирского театра
«Мёртвые души» категорически нельзя считать комедией.
Да, происходящее на сцене в первую очередь напоминает атмосферу артхаусного «Идиота» Фёдора Достоевского в фильме «Даун Хаус». К этому произведению даже есть легкая отсылка в самом начале. По решению постановщика вся труппа в полном составе всегда пребывает на сцене, с которой режиссер работает мастерски, создавая глубокое пространство «всех на виду у всех». Если сцена в его же (ранее прокомментированных) «Бесах» — лаконичное пространство с минимумом декораций и фокусом на персонажах, на душах и их изломе, — то в «Мёртвых душах» на первый план выходит общество, от которого никуда не деться. При этом персонажи ломают четвертую стену и в сторону зрителя, и в сторону других актеров, которые не задействованы в конкретных эпизодах, но присутствуют в глубине сцены.
Что это за общество? Как и у классика, мы встречаемся с помещичьим светом провинциального города N. Культура «высшего общества» провинции есть отражение столичных мод, но на регистр ниже и, нередко, в гротеске. И неизвестно, что хуже — полная оторванность столичного «высшего света» от народа, или их провинциальные элитарные эпигоны, которые к народу объективно ближе, но при этом ещё более страстно хотят от него отлепиться и отгородиться.
На наш взгляд, по всей постановке рассыпаны акценты и намёки, которые образуют два слоя смыслов: первый — это проглядывающиеся через Гоголя аллюзии на бурное время 1990-х, дискуссия об исторической роли которых стоит тенью и сегодня. И второй — сотканный из библейских отсылок, сфокусированный на падении душ и нравов, что в духе «чем хуже, тем лучше» приводит к взлёту героя. Оба слоя образуют гоголевскую амальгаму, окончательно твердеющую в самом конце спектакля. Классические темы бюрократии и коррупции смещены на периферию — здесь не об этом.
Спектакль открывают женские сплетни «первых жён», обсуждение слухов, чужой внешности и неудачного макияжа «штукатуркой», и странных дел заезжего помещика Чичикова (Андрей Яковлев). Как и положено светским сплетницам, их версия сводится к желанию Чичикова соблазнить губернаторскую дочку Машу (Виктория Левченко).
Будучи заезжим гостем, умеющим пустить пыль в глаза, Чичиков уже популярен и фланирует по усадьбам в поисках душ, легко перестраиваясь под любые противоречивые настроения и мнения помещиков о других и о себе. Неизменно аттестуя себя самого как «полное ничтожество», что никого не смущает.
Весь свет города N — в шубах, — в этом старом и новом символе достатка, даже если он в заплатках. Под ними — смокинги, фраки, деловые тройки на дамах или классический «леопард». Речь полна галлицизмов, свойственных посленаполеоновской эпохе Гоголя, и англицизмов новой России. Музыкальная доминанта постановки — галоп с наигрышем ложками, о чем ещё будет сказано далее. Тут и там персонажи срываются на напевы классической русской попсы или британского рок-н-ролла. Апофеозом становится оголтелый рейв, также ставший символом музыкальных девяностых, в аляпистых пиджаках и платьях, отсылающих к цветовой палитре и стилю олимпиек эпохи. Всё это зеркалит постсоветский китч a la russe Игоря Талькова и клипов банка «Империал».
Всё общество — болван на болване, всё одновременно по-светски легко и всё уже опостыло и скучно. Развлечение — модные ролики и бадминтон, пока царь в столице играет в настоящий теннис. Без больших интриг, разве что можно проиграться в пух и прах, как Василий Ноздрёв (Константин Телегин), или кому-нибудь что-нибудь сосватать и продать.
Но «девяностые» — это ещё и время накопления первоначального капитала, чем и занят вновь мошенник Чичиков. Несмотря на то, что о покупке мёртвых душ почти никогда не говорится прямо, предложения делаются «на ушко» и намеками, — именно здесь стоят самые серьезные акценты, раскрывающие природу всех персонажей, каждого по-своему. Когда речь заходит про смерть и способ обернуть её в деньги — скука и сибаритство прерываются, появляется «дело». И справедливо, потому что связь смерти с достатком, благом, урожаем — тема, уходящая корнями в глубокую архаику едва ли не всех народов, детально изученная социологами и антропологами от Роберта Герца до Жоржа Батая. Смерть есть мост, по которому живые могут отправить дары («капитал») в иномирье, что было чрезвычайно широко распространено в крестьянской среде. И по этому же мосту получить заступничество умерших либо ответные дары («капитал») по сию сторону кромки жизни. Чичиков жаждет капитала, а потому он ищет и скупает смерть, более того — найдя брешь в бюрократической чешуе Левиафана, он эту смерть умножает чисто спекулятивно, как на бирже: «заложить каждую мёртвую душу в залог да по двести рублей!» Занятно, что говорить о некротической природе капитализма стали громче и чаще только после Второй мировой войны, но связка «мёртвые души — капитал — мёртвые душой» была размечена Гоголем ещё сильно до.
Серьезность момента, когда разговор заходит о душах, постановщик отмечает классическим приёмом помрачения света. И каждый обнажает своё истинное лицо именно в этом полумраке — в отношении к своим крепостным, то есть к народу, к их душам. Манилов (Александр Поляков) готов отдать их даром, ибо «души — дрянь». Презирающий всех вокруг Собакевич (Егор Овечкин) сразу же переходит к основательному торгу и, продавая «выше рынка», всё равно досадует, что «отдаёт в убыток». Проигравшийся в пух Ноздрёв хочет всучить Чичикову ещё одного коня к его тройке, на крайний случай кобылу или ещё чего, а души пойдут довеском. Простушка Коробочка (Ирина Кривонос) впадает в совестливое смятение, предлагая Чичикову всёж купить что-то настоящее, материальное — мёду или пеньки, что он обязательно обещает прикупить опосля душ.
Особый интерес афериста — множество мёртвых душ у Степана Плюшкина (Владимир Лемешонок). Он титулуется местными как «властитель дум», которому нужно дать сцену для патетической речи и умаслить нехитрой лестью. Окружающее общество скучает и дремлет, а иные играют в бадминтон. Белый воланчик — это символ человеческой души в постановке Прикотенко. И пока помещик-самодур разглагольствует и торгуется, другие играючи перекидываются душами, лупят воланчиками о чёрные стены и запускают друг в дружку от скуки.
Наконец, скупив всё, что было, во тьме Чичиков ищет свет, чтобы подбить списки. Теперь и он серьёзен, изучает и отбраковывает мёртвые души, гадает, кто кем был. Даже находит купчую бумагу на своего однофамильца некоего Чичикова и примеряет на покойника и свою собственную историю «честного труда» махинаций, чтобы любой ценой выбиться в высшее общество.
(Здесь внимательный зритель уловит и постмодернистский прием рекурсивной отсылки персонажа к актёру, который играет его роль: Андрей Яковлев играет Чичикова, который покупает душу некоего Яковлева (актера крепостного театра XIX века?). А потом Чичиков находит купчую и на себя самого.)
Осознавая хороший улов, Чичиков грезит деньжищами. Пока его кучер, простой мужик, не расстающийся с балалайкой выпивоха Селифан (Денис Ганин) задается сакраментальным вопросом: «Что ты хочешь, Русь?».
— Двести тыщ! — отзывается эхом из грёз придремавший на стуле Чичиков.
Меж тем жёны из начала спектакля пересказывают сплетни председателю Ивану Григорьевичу (Андрей Черных), и вместе с Антоном Андреевичем (Денис Казанцев) они начинают держать совет и гадать о планах Чичикова, склоняясь к версии о его видах на выгодную брачную партию.
Тут режиссер роняет ещё один намек, знакомый всем, кто застал или интересовался электоральными процессами рубежа нового тысячелетия.
В пылу спора и гаданий Антон Андреевич вскрикивает: «Who are you Mr. Chichikov?»
Вбегает Ноздрёв и начинает вываливать правду who is Mr. Chichikov, но ему никто не верит. Председатель умирает прямо на месте, превращаясь в очередной воланчик, готовый для приобретения.
Является и сам Чичиков, его наскоро сватают дочери губернатора и делают главное предложение: «Будьте нашим председателем!».
После чего и происходит главный рейв — «голосовали сердцем».
В порыве кутежа бросается двусмысленная фраза «Мимо храма идём, господа!»
Так кто же Чичиков? Его зовут то Наполеоном, то мессией, а то и антихристом.
Вновь прибегает Ноздрёв и вываливает целый мешок воланчиков, а потом, с помощью иудейской гематрии, — мистической науки извлекать смыслы из суммы цифровых соответствий букв, — доказывает Чичикову его нездешнюю природу. Сумма букв имени Наполеона говорит о том, что он антихрист. И сумма букв имени Чичикова говорит, что он антихрист. Антихристом называет себя и Ноздрёв, припечатывая: «Мы с вами — всадники Апокалипсиса!».
Наконец, происходивший всё время на сцене абсурд отливается и раскрывается как лихое безумие эпохи, галопом-воронкой сходящееся к раздирающей песне Ноздрёва «Куда же ты несёшься, тройка Русь?»
В оригинале Николая Гоголя этот образ дан в таких словах: «Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка несёшься? Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, всё отстаёт и остаётся позади. Остановился поражённый божьим чудом созерцатель: не молния ли это, сброшенная с неба? что значит это наводящее ужас движение? и что за неведомая сила заключена в сих неведомых светом конях?»
Тройка-Русь в спектакле несётся незнамо куда вообще, но прикупи ей ещё одного коня — и она умчится в Апокалипсис. И Ноздрёв здесь приобретает черты змия-искусителя. Стоит вспомнить, что и Евангелие от Луки 10:18 гласит: «Я видел сатану, спадшего с неба, как молнию». От России до Конца Света — один конь пристяжной.
На этом фоне контрастом звучит голос мужика Селифана, призывающий продать одного коня из тройки, и его явное нежелание скитаться дальше по провинциям в поисках некрокапитала. Такой образ жизни явно претит народной витальности, чувствующей разрушительный перехлёст чрез меру.
Но Чичиков избран и возведен, провинциальный свет выстроился строем и через него герой статно уходит вдаль.
И вслед ему бросают великое множество воланчиков.
И Чичиков оборачивается, вмиг теряя приобретённую выправку и начинает жадно хапать их себе. Капитал нельзя упускать.
В Библии Иисус призывает: «Идите за мною, и я сделаю вас ловцами человеков» (Мк. 1:17). Антихрист-Чичиков — тоже ловец душ, он прекрасно отражается в двойном зеркале Гоголя и русской истории, мастерски сведённых в фокус Андреем Прикотенко.
По воспоминаниям Александры Смирновой-Россет известно, что император Николай I принял «Мёртвые души» Гоголя с восторгом, лично дав разрешение на публикацию. В 1930-е бытовало мнение, что роль Гоголя в русской литературе — это поворот от Александра Пушкина к Фёдору Достоевскому. Сам Гоголь в «Выбранных местах из переписки с друзьями» вспоминает, что чтение черновика «Мёртвых душ» повергло Пушкина в уныние: «Боже, как грустна наша Россия!»
Но мы не Пушкин — мы не унываем. Мы ужасаемся.
Да, происходящее на сцене в первую очередь напоминает атмосферу артхаусного «Идиота» Фёдора Достоевского в фильме «Даун Хаус». К этому произведению даже есть легкая отсылка в самом начале. По решению постановщика вся труппа в полном составе всегда пребывает на сцене, с которой режиссер работает мастерски, создавая глубокое пространство «всех на виду у всех». Если сцена в его же (ранее прокомментированных) «Бесах» — лаконичное пространство с минимумом декораций и фокусом на персонажах, на душах и их изломе, — то в «Мёртвых душах» на первый план выходит общество, от которого никуда не деться. При этом персонажи ломают четвертую стену и в сторону зрителя, и в сторону других актеров, которые не задействованы в конкретных эпизодах, но присутствуют в глубине сцены.
Что это за общество? Как и у классика, мы встречаемся с помещичьим светом провинциального города N. Культура «высшего общества» провинции есть отражение столичных мод, но на регистр ниже и, нередко, в гротеске. И неизвестно, что хуже — полная оторванность столичного «высшего света» от народа, или их провинциальные элитарные эпигоны, которые к народу объективно ближе, но при этом ещё более страстно хотят от него отлепиться и отгородиться.
На наш взгляд, по всей постановке рассыпаны акценты и намёки, которые образуют два слоя смыслов: первый — это проглядывающиеся через Гоголя аллюзии на бурное время 1990-х, дискуссия об исторической роли которых стоит тенью и сегодня. И второй — сотканный из библейских отсылок, сфокусированный на падении душ и нравов, что в духе «чем хуже, тем лучше» приводит к взлёту героя. Оба слоя образуют гоголевскую амальгаму, окончательно твердеющую в самом конце спектакля. Классические темы бюрократии и коррупции смещены на периферию — здесь не об этом.
Спектакль открывают женские сплетни «первых жён», обсуждение слухов, чужой внешности и неудачного макияжа «штукатуркой», и странных дел заезжего помещика Чичикова (Андрей Яковлев). Как и положено светским сплетницам, их версия сводится к желанию Чичикова соблазнить губернаторскую дочку Машу (Виктория Левченко).
Будучи заезжим гостем, умеющим пустить пыль в глаза, Чичиков уже популярен и фланирует по усадьбам в поисках душ, легко перестраиваясь под любые противоречивые настроения и мнения помещиков о других и о себе. Неизменно аттестуя себя самого как «полное ничтожество», что никого не смущает.
Весь свет города N — в шубах, — в этом старом и новом символе достатка, даже если он в заплатках. Под ними — смокинги, фраки, деловые тройки на дамах или классический «леопард». Речь полна галлицизмов, свойственных посленаполеоновской эпохе Гоголя, и англицизмов новой России. Музыкальная доминанта постановки — галоп с наигрышем ложками, о чем ещё будет сказано далее. Тут и там персонажи срываются на напевы классической русской попсы или британского рок-н-ролла. Апофеозом становится оголтелый рейв, также ставший символом музыкальных девяностых, в аляпистых пиджаках и платьях, отсылающих к цветовой палитре и стилю олимпиек эпохи. Всё это зеркалит постсоветский китч a la russe Игоря Талькова и клипов банка «Империал».
Всё общество — болван на болване, всё одновременно по-светски легко и всё уже опостыло и скучно. Развлечение — модные ролики и бадминтон, пока царь в столице играет в настоящий теннис. Без больших интриг, разве что можно проиграться в пух и прах, как Василий Ноздрёв (Константин Телегин), или кому-нибудь что-нибудь сосватать и продать.
Но «девяностые» — это ещё и время накопления первоначального капитала, чем и занят вновь мошенник Чичиков. Несмотря на то, что о покупке мёртвых душ почти никогда не говорится прямо, предложения делаются «на ушко» и намеками, — именно здесь стоят самые серьезные акценты, раскрывающие природу всех персонажей, каждого по-своему. Когда речь заходит про смерть и способ обернуть её в деньги — скука и сибаритство прерываются, появляется «дело». И справедливо, потому что связь смерти с достатком, благом, урожаем — тема, уходящая корнями в глубокую архаику едва ли не всех народов, детально изученная социологами и антропологами от Роберта Герца до Жоржа Батая. Смерть есть мост, по которому живые могут отправить дары («капитал») в иномирье, что было чрезвычайно широко распространено в крестьянской среде. И по этому же мосту получить заступничество умерших либо ответные дары («капитал») по сию сторону кромки жизни. Чичиков жаждет капитала, а потому он ищет и скупает смерть, более того — найдя брешь в бюрократической чешуе Левиафана, он эту смерть умножает чисто спекулятивно, как на бирже: «заложить каждую мёртвую душу в залог да по двести рублей!» Занятно, что говорить о некротической природе капитализма стали громче и чаще только после Второй мировой войны, но связка «мёртвые души — капитал — мёртвые душой» была размечена Гоголем ещё сильно до.
Серьезность момента, когда разговор заходит о душах, постановщик отмечает классическим приёмом помрачения света. И каждый обнажает своё истинное лицо именно в этом полумраке — в отношении к своим крепостным, то есть к народу, к их душам. Манилов (Александр Поляков) готов отдать их даром, ибо «души — дрянь». Презирающий всех вокруг Собакевич (Егор Овечкин) сразу же переходит к основательному торгу и, продавая «выше рынка», всё равно досадует, что «отдаёт в убыток». Проигравшийся в пух Ноздрёв хочет всучить Чичикову ещё одного коня к его тройке, на крайний случай кобылу или ещё чего, а души пойдут довеском. Простушка Коробочка (Ирина Кривонос) впадает в совестливое смятение, предлагая Чичикову всёж купить что-то настоящее, материальное — мёду или пеньки, что он обязательно обещает прикупить опосля душ.
Особый интерес афериста — множество мёртвых душ у Степана Плюшкина (Владимир Лемешонок). Он титулуется местными как «властитель дум», которому нужно дать сцену для патетической речи и умаслить нехитрой лестью. Окружающее общество скучает и дремлет, а иные играют в бадминтон. Белый воланчик — это символ человеческой души в постановке Прикотенко. И пока помещик-самодур разглагольствует и торгуется, другие играючи перекидываются душами, лупят воланчиками о чёрные стены и запускают друг в дружку от скуки.
Наконец, скупив всё, что было, во тьме Чичиков ищет свет, чтобы подбить списки. Теперь и он серьёзен, изучает и отбраковывает мёртвые души, гадает, кто кем был. Даже находит купчую бумагу на своего однофамильца некоего Чичикова и примеряет на покойника и свою собственную историю «честного труда» махинаций, чтобы любой ценой выбиться в высшее общество.
(Здесь внимательный зритель уловит и постмодернистский прием рекурсивной отсылки персонажа к актёру, который играет его роль: Андрей Яковлев играет Чичикова, который покупает душу некоего Яковлева (актера крепостного театра XIX века?). А потом Чичиков находит купчую и на себя самого.)
Осознавая хороший улов, Чичиков грезит деньжищами. Пока его кучер, простой мужик, не расстающийся с балалайкой выпивоха Селифан (Денис Ганин) задается сакраментальным вопросом: «Что ты хочешь, Русь?».
— Двести тыщ! — отзывается эхом из грёз придремавший на стуле Чичиков.
Меж тем жёны из начала спектакля пересказывают сплетни председателю Ивану Григорьевичу (Андрей Черных), и вместе с Антоном Андреевичем (Денис Казанцев) они начинают держать совет и гадать о планах Чичикова, склоняясь к версии о его видах на выгодную брачную партию.
Тут режиссер роняет ещё один намек, знакомый всем, кто застал или интересовался электоральными процессами рубежа нового тысячелетия.
В пылу спора и гаданий Антон Андреевич вскрикивает: «Who are you Mr. Chichikov?»
Вбегает Ноздрёв и начинает вываливать правду who is Mr. Chichikov, но ему никто не верит. Председатель умирает прямо на месте, превращаясь в очередной воланчик, готовый для приобретения.
Является и сам Чичиков, его наскоро сватают дочери губернатора и делают главное предложение: «Будьте нашим председателем!».
После чего и происходит главный рейв — «голосовали сердцем».
В порыве кутежа бросается двусмысленная фраза «Мимо храма идём, господа!»
Так кто же Чичиков? Его зовут то Наполеоном, то мессией, а то и антихристом.
Вновь прибегает Ноздрёв и вываливает целый мешок воланчиков, а потом, с помощью иудейской гематрии, — мистической науки извлекать смыслы из суммы цифровых соответствий букв, — доказывает Чичикову его нездешнюю природу. Сумма букв имени Наполеона говорит о том, что он антихрист. И сумма букв имени Чичикова говорит, что он антихрист. Антихристом называет себя и Ноздрёв, припечатывая: «Мы с вами — всадники Апокалипсиса!».
Наконец, происходивший всё время на сцене абсурд отливается и раскрывается как лихое безумие эпохи, галопом-воронкой сходящееся к раздирающей песне Ноздрёва «Куда же ты несёшься, тройка Русь?»
В оригинале Николая Гоголя этот образ дан в таких словах: «Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка несёшься? Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, всё отстаёт и остаётся позади. Остановился поражённый божьим чудом созерцатель: не молния ли это, сброшенная с неба? что значит это наводящее ужас движение? и что за неведомая сила заключена в сих неведомых светом конях?»
Тройка-Русь в спектакле несётся незнамо куда вообще, но прикупи ей ещё одного коня — и она умчится в Апокалипсис. И Ноздрёв здесь приобретает черты змия-искусителя. Стоит вспомнить, что и Евангелие от Луки 10:18 гласит: «Я видел сатану, спадшего с неба, как молнию». От России до Конца Света — один конь пристяжной.
На этом фоне контрастом звучит голос мужика Селифана, призывающий продать одного коня из тройки, и его явное нежелание скитаться дальше по провинциям в поисках некрокапитала. Такой образ жизни явно претит народной витальности, чувствующей разрушительный перехлёст чрез меру.
Но Чичиков избран и возведен, провинциальный свет выстроился строем и через него герой статно уходит вдаль.
И вслед ему бросают великое множество воланчиков.
И Чичиков оборачивается, вмиг теряя приобретённую выправку и начинает жадно хапать их себе. Капитал нельзя упускать.
В Библии Иисус призывает: «Идите за мною, и я сделаю вас ловцами человеков» (Мк. 1:17). Антихрист-Чичиков — тоже ловец душ, он прекрасно отражается в двойном зеркале Гоголя и русской истории, мастерски сведённых в фокус Андреем Прикотенко.
По воспоминаниям Александры Смирновой-Россет известно, что император Николай I принял «Мёртвые души» Гоголя с восторгом, лично дав разрешение на публикацию. В 1930-е бытовало мнение, что роль Гоголя в русской литературе — это поворот от Александра Пушкина к Фёдору Достоевскому. Сам Гоголь в «Выбранных местах из переписки с друзьями» вспоминает, что чтение черновика «Мёртвых душ» повергло Пушкина в уныние: «Боже, как грустна наша Россия!»
Но мы не Пушкин — мы не унываем. Мы ужасаемся.
