У сорокалетней продавщицы Дины в рождественской сказке «Пока она умирала» сбываются все мечты. Исполнительница этой роли Наталия Мазец ни с кем о мечтах не говорит. С мечтой нужно оставаться наедине.

— Интервью я не даю, ты же знаешь.

— Знаю.

— А раз уж хочешь написать, то сразу предупреждаю: ни слова про слезы, деньги, мужиков!

— Я тебя умоляю! Какие мужики! Я пришла, чтобы обсудить с тобой новый проект лесного кодекса.

— Всегда пожалуйста.

— И еще. Раз уж сегодня 1 апреля — расскажи, как ты слетала на Марс, установила контакт с инопланетянами и что содержалось в послании, которые они передали с тобой на Землю.

— Содержание послания пока неизвестно. Мне было велено вскрыть капсулу перед труппой, но только после того, как закончится реконструкция «Красного факела».

— Ну, давай ждать, когда закончится.

— Давай ждать…

Едва наступает весна — солнце лупит в окно, требует обратить внимание: жизнь продолжается, причем здесь и сейчас! За отмытыми после зимы стеклами громыхают составы и суетятся толпы вечно опаздывающих людей. Раздаются позывные: «Начинается посадка на скорый поезд Новосибирск-Москва», и с высоты четвертого этажа как на ладони видны железнодорожные пути, разбегающиеся в бесконечность. Привокзальная площадь — самое оживленное место в городе, вокзал — символ дороги, которая всегда звала из будней в даль светлую. Вокзал — вечный знак неустроенности, приговор к кочевой жизни.

Рельсы и плацкарты, чемоданы впечатлений и камеры хранения чувств. Так было и раньше, когда Наташа моталась из столицы Сибири в столицу России и обратно. Народный кумир Андрей Болтнев, снявшийся в полусотне картин, располагал ни много ни мало углом в актерской общаге, тоже, между прочим, у вокзала — Павелецкого. И теперь так же — жизнь на колесах и на крыльях. Скорее туда, к дочке Маше, она служит в театре Маяковского, где и папа ее служил. В Москве — друзья, они разгоняют уныние, в Москве — спектакли, они дают эстетический ориентир и выпускают душу на простор. Жизнь на два города: отпуск в Москве — и благословенное одиночество дома. Одиночество, которое человек выбирает добровольно, если бережет свой внутренний мир от посягательств извне.

Почти три десятка лет она живет в этом доме. И столько же работает в «Сибирском МХАТе». Здесь уж коней, как на переправе, не меняют. Не так давно Наталию Мазец приглашали в Москву, на службу в конкретный театр, недоумевали: «Ну что, что тебя держит в Новосибирске?!» Она честно отсмотрела треть репертуара — и больше туда не пришла. Хотя… найдите мне актрису, которая не мечтала бы переехать в Москву.

В остальном актрисы не похожи. Одни путем переговоров разного уровня добиваются любимой роли. Другие -согласны на любую роль. Она — ни та, ни другая. Она — это Наталия Мазец, которая, поработав с Виталием Черменевым, возглавлявшим «Факел» в начале 80-х, скажет: «Алмаз точит алмаз». А о ней будут говорить: штучка себе на уме, кошка, которая гуляет сама по себе, лентяйка, гордячка, сумасшедшая баба…

Бродила по ночному городу, ругалась сквозь зубы, а к утру принимала решение: делайте со мной что хотите, но с этим режиссером работать не буду. А другой звонил в час ночи, и Наташа выкладывала как на духу: «Что-то у тебя в твоем эпохальном спектакле не срослось, не понимаю, что мы там делаем». И друг-режиссер требовал в трубку: «Срочно приезжай ко мне в гостиницу! Прямо сейчас! Отведем душу! Я оплачу такси!»

Зато были Кристина в спектакле «Фрекен Жюли» у Александра Нордштрема, Пиа в «Козьем острове» у Дмитрия Чернякова и Хозяйка в «Роберто Зукко» у Олега Рыбкина. Были — и останутся, если не в репертуаре, то в резервуаре. Один знакомый критик как-то сказал: «Наташа, ну что ты переживаешь, что нервничаешь? У тебя же есть «Козий остров!»

Графика декораций рифмовалась там с лаконичностью рисунка роли: Наталия Мазец играла любовное безумие, которое бушует внутри, как пожар в наглухо заколоченном доме. Но это было не безумие плоти: Пиа — единственная из трех героинь спектакля, кто видел небо. Солнечные угольки прошлой жизни тлели в ней тоской вынужденного прозябания — и воспламенились, стоило на богом забытый остров вторгнуться мужчине. Пришелец, нарушив женское уединение, для Агаты и Сильвии привнес запахи и звуки неведомых материков — для Пиа разворошил утраченное. И спалил дотла, и огонь этот оказался любовью, уродливой и болезненной, любовью к ничтожеству, любовью неважно к кому. И не было силы страшнее. Запретная страсть отцветающей красавицы Пиа — это невыносимость несчастья и невозможность счастья…

«Каждый вечер театры, приемы, вечерние туалеты, просто голова идет кругом», — вспоминала Пиа невозвратимое. «Ей довелось блистать на великосветских раутах за пределами городка Н-ска», — писал столичный журналист о Наталии Мазец. Но постылый остров-дом был заколочен для Пиа не изнутри — снаружи. Наташина двухкомнатная квартирка на Привокзальной площади — как тихий остров, скалами защищенный от наводнения. За окнами мелькают чужие лица, а сюда не вхожи случайные люди. Желтой прессе поживиться нечем: вдова звезды не рвется поделиться памятью о муже. Правда, год назад некая дама, представившаяся корреспондентом газеты «Труд», упорно добивалась встречи. И приехала в Новосибирск, пропустив мимо ушей уговоры не бередить прошлое. Ее чрезвычайно интересовали подробности личной жизни, но выведать их так и не удалось. Пришлось довольствоваться Интернетом, и дачники проглотили очередную жареную историю в электричках. Ну что ж, Наташе не привыкать. Хотя очень хочется отвыкнуть. Когда-то семья была на виду у всей страны, газетчики смаковали подробности квартирного, алкогольного и прочих вопросов, испортивших любителей клубнички. Бабушка из киоска «Союзпечать» чуть ли не каждое утро, приветливо кивая, сообщала: «Ташенька! Туточки опять про вас пропечатали!»

Но кто-то однажды сказал: тишины я хочу, тишины… Да, актерская профессия обязывает к публичности, причем любой ценой. Да, надо напоминать о себе беспрестанно. Да, надо пробиваться на ТВ, готовить авторские программы, идти на чёс в антрепризу, тем более тебя уговаривают коллеги. Альтернатива — окопаться, как в норе, и знать, что жизнь продолжается иным способом. Муж любил повторять наташино выражение: «Меня не тяготит собственное общество». Но если телефон звонит в четыре утра, значит, так нужно.

Она умеет без слов, одним только взглядом потребовать ответа, хлестнуть наотмашь, прогнать или никуда не отпустить. Сделать так, чтобы к ней возвращались через годы, через расстоянья. Наделила свою героиню в «Роберто Зукко» таким же взглядом. Олег Рыбкин на репетициях в философию не пускался, но единственной фразой дал понять, чего он добивается: «Наташка, мне нужен киношный расклад!» И актриса убрала суету и хлопоты, обошлась без крупных жестов, стала непроницаема, как вещь в себе. Хозяйка цепенела от мысли, что за ее спиной и с ее попустительства творятся убийства, но сколько силы было во взгляде!

— Меня всегда завораживал Взгляд. Когда двое смотрят в глаза друг другу — и понимают: мы одной группы крови, ты и я. Взгляд — на меня как на человека. Как на артистку. На женщину. Когда проходят токи. Восторг. В моей жизни были эти взгляды. Моих людей. Катарсис в жизни, катарсис в искусстве.

— Какой театр для тебя — искусство?

— Если спектакль как кубик-рубик. Крутишь его и так, и эдак. Думаешь, ищешь ответ. Стильное, эстетское искусство люблю. А если артист надрывается, кишки рвет, и зрителю понятно, где правда, где кривда… Такой театр для меня умер.

— Каким театр будет завтра? Каким будет «Факел»?

— А разве кто-то знает, что будет завтра? Все мы живем сегодняшним днем — и надеемся на завтра…

— Хорошо, если так. А то вот Джонатан Свифт давеча усмехнулся в беседе со мной: «Лишь немногие живут сегодняшним днем; многие готовятся жить позднее».

— … Погода жизни непредсказуема. Люблю дождь в солнечную погоду…