«ТРИ СЕСТРЫ» ТИМОФЕЯ КУЛЯБИНА В «КРАСНОМ ФАКЕЛЕ»

Потому что мир дома Прозоровых здесь — это мир глухих. Когда спектакль только готовился, как-то ожидалось, что его сюжетом станет пресловутая глухота героев Чехова друг к другу, их классическая некоммуникабельность, эмоциональная немота и все такое прочее. Банальное.

Отнюдь! Дом Прозоровых — это особое пространство единения, тесного общения, где, чтобы быть понятым на особом языке пальцев, надо обязательно видеть глаза собеседника, посылать ему эмоциональные «ручные» сигналы, «звучать» глазами, судорожными энергичными жестами, всем организмом. Это совершенно другая, более крепкая, эмоциональная, психологическая сцепка людей видящих, но не слышащих. В этом милом старом доме, план которого раскатан Олегом Головко по планшету малой сцены, где каждый живет своей молчаливой жизнью в какой-то из многочисленных комнат, собираются, как в ковчеге, люди одного — особого — языка, понимания, способа общения. Они отделены от остального, звучащего мира, обычная речь врывается в дом только Ферапонтом, посланцем Управы. Разговаривающий мир — это мир Протопопова, и связи с этим внешним миром у героев, проживающих дни в замкнутом пространстве «своих», минимальны.

Когда-то Б. Зингерман написал о том, что Чехов не пустил водевильных персонажей на порог дома Прозоровых и усадьбы Войницких, навсегда разделив эти миры. В «Трех сестрах» Кулябина становится понятна болезненная избранность обитателей дома (они владеют ненужным городу языком, таким же ненужным, как Иринин итальянский...). Ферапонт (дивный Сергей Новиков) вторгается в их жизнь инородным, грубым, «озвученным» телом. И в то же время — живым. А вот живы ли в своей светлой резервации сестры? Их стоны: «В Москву! В Москву!» — трагичны, потому что «Москва» — это иной мир, это опасный и недостижимый космос, где разговаривают по-другому. Но космос вожделенный. И в финале они выйдут в него...

Это и вправду радикальнейший спектакль, поставивший точку в многословных рассуждениях об усталости чеховских пьес. Текст устал? Мы не станем его произносить, утомлять. Он будет идти на экране (думаю, скоро спектакль позовут многие европейские фестивали и по экранам побежит переведенный Чехов...). Каждую минуту мы можем прочесть чеховские слова в их первозданности, не испачканные актерским интерпретационным интонированием, следить за автономной жизнью не произнесенного слова. А одновременно можем воспринимать жизнь человеческую, но лишенную привычного словесного выражения. Это ситуация, рефоорматорская для психологического театра! Кулябин лишает актеров возможности слова — и напрягает иные резервы актерских природ. Ансамбль «Трех сестер» превосходен, все актеры играют блистательно. С измененением языка никуда не уходит, а только усиливается драматизм: чтобы быть понятым, каждому нужно внутренне, энергетически «докричаться» до партнера, тут невозможно остаться пустым и формальным.

Но спектакль — не «немая фильма». Страна глухих, их молчание подзвучены виртуозно построенной партитурой шумов, стуков (чашек, тарелок, ложек, каблуков, дверей), идеально ритмизированы. Сказать, что спектакль Кулябина очередной раз построен до сантиметра и отточен до мизинца и секунды — ничего не сказать. Синхронная жизнь автономного слова на экране, собственно жизни героев в ее эмоциональных и сюжетных перипетиях и звуков той жизни, которой они живут, не слыша их, — образуют многослойную плотную ткань, воспринять которую в полном объеме можно только в общем. А он исключительно детализирован и подробен. Когда-то, в 1970-е, так строил жизнь усадьбы в «Вишневом саде» Пушкинского театра Ростислав Горяев, располагая ее на поворотном круге. Потом был «Вишневый сад» Питера Штайна, где, в подробно воссозданном доме, ели и спали во всех комнатах одновременно (постоянная, непрерывная жизнь была сценическим законом). Тимофей Кулябин встраивается в эту линию, обостряя и радикализируя «предлагаемые» и создавая спектакль сколь психологический, столь же и формальный. Самое странное — не возникает противоречия. Концептуальная форма никак не деформирует жизни человеческого духа.

А речь в спектакле именно о нем. О духе, о чувствах, у которых отняты привычная речь и всяческий слух. Когда же в третьем акте (пожар) нас лишают возможности видеть (в городе вырубило электричество, и истерические диалоги подсвечены лишь синеватым светом разряжающихся смартфонов), — Кулябин будто лишает и их, и нас еще и зрения. Всем вместе остается только ловить энергии, отдаваясь потоку ритма. «Ритм — тело музыки», — писал Э. Жак-Далькроз. В спектакле Кулябина ритм становится духом жизни, ее музыкой, нет ничего, кроме него, запечатленного в стуках-скрипах-хлопках, словно спектакль играет оркестр на палочках-ложках и тарелках.

В четвертом акте дома уже нет, он накрыт полиэтиленом. Притом что Кулябин ни на минуту не отступает от чеховского текста (даже знаменитые Маши и Вершинина «Та-та-та-там» не утеряны, а превращены в смс, и в чеховском тексте на экране появляются скобки с указанием: «sms»), ждешь, что же будет со знаменитым: «Музыка играет так весело»? Ведь герои глухи, какая музыка?

И тут, в момент трагического, нервно-истерического напряжения всех чувств («они уходят от нас, один ушел совсем, навсегда»), сестры начинают пальцами, как антеннами, ловить в воздухе вибрацию оркестра. Возникает, идет и через вытянутые пальцы проникает в них гул, они как будто начинают слышать отголоски музыки! И трагически-ликующее Машино: «О, милые сестры, жизнь наша еще не кончена. Будем жить!.. И, кажется, еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем...» — похоже на проснувшуюся от стресса способность различать звук той жизни, от которой они были оторваны. Закончилась эмиграция. Рыдая и хохоча, вцепившись друг в друга, сестры выходят в открытый космос чужого мира, где ничто и никто их не защитит. И этот выход, этот просыпающийся слух едва ли не страшнее привычной глухоты. Здесь брезжит ужас Тимофея Кулябина. Его явно волнует участь тех интеллигентов, кто, владея другим языком, оказывается выкинут в неотапливаемый мир, где размножаются только Наташа и Няня (есть и такая подробность — Няня приходит с ребеночком на руках — и множество других деталей, о которых можно писать долго). И в котором обречены те, у кого подвижные тонкие пальцы и свой мир...Впрочем, может быть, им, полубезумным, только кажется, что они начинают слышать.

Если бы знать...


Марина Дмитревская ,
«Петербургский театральный журнал» (блог)

Яндекс.Метрика